Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Историк закатил глаза.

— Полагаю, ты прав, mon ami. Если благо приходит к тем, кто умеет ждать, то величайшее из благ, верно, уже на нашем горизонте. Но боюсь, мы пренебрегли другой нашей гостьей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, закинул одну длинную ногу на другую.

— Всё ли у вас хорошо там, мадемуазель Кастия? Вы в последнее время и писка не издали. Весьма на вас не похоже — держать того змея, что вы зовёте языком, за зубами.

Последняя Лиат злобно глянула.

— Страх сожжения и не такое сделает с девушкой.

Маркиз усмехнулся.

— Вы такая же девушка, как я козёл. Но полно, довольно со Льва Лорсона. Солнце — какое уж есть — взбирается выше, а когда мы оставили Последнюю из Лиат, она была на своего рода распутье. Брат её заточён за убийство принцессы Рейн, обречённый на день медленных пыток в руках Инквизиции и ночь скорого убийства от когтей своей возлюбленной, Фебы а Дуннсар. Свадьба Лашанс шла полным ходом, площадь пред Cathédrale de Lumière кишела зеваками, Мать Марин надзирала за церемонией со своего насеста у окна. А ты только что вырвала истину о цели Эсани у дорогого своего мастера Вулфрика.

— А ты в этом весьма хорош, — сказала Селин. — Тебе бы этим на жизнь зарабатывать.

— Я то же самое сказал, — нахмурился Габриэль.

— Так как же прошла свадьба? — улыбнулся Жан-Франсуа.

— Понятия не имею, — тихо ответила Селин. — Мы её не видели.

Последняя Лиат провела жёсткими кончиками пальцев по промасленному камню, взгляд её уплыл к факелам в руках отряда рабов-мечников. Свет огня мерцал в чёрных как смоль глазах, потерянных теперь, пока она глядела в туманы памяти.

Мы её, конечно, слышали. Сомневаюсь, что под небесами нашлось много тех, кто не слышал. И чувства наши были столь остры, что мы будто и впрямь её видели. Звон великих колоколов, что возвестил начало процессии. Радостные клики, когда пригожий Принц со своей свитой явились в дверях Château Impérial, начиная торжественный марш к собору. Гул болтовни, опавший после в безмолвие, тишина предвкушения, нарушаемая лишь песнью грома и воем голодных ветров. А затем… восторг, маркиз. Рукоплескания при появлении невесты были столь громки, что заглушили грохочущие тучи, рёв был столь яростен, что сотряс самые ветви небес. Вновь зазвонили колокола, молитвы каждого горожанина, их благословения, кличи, наилучшие пожелания — всё взмывало ввысь, пока весь город не задрожал, а с ним и мы. Радость. Надежда. Счастье. Песнь столь яркая, что почти заглушила тьму, в которую мы рухнули после того, как Вулфрик открыл нам правду.

Селин покачала головой, отбросив прядь волос с горькой улыбки.

Но не вполне.

Мы лежали в том гробу, борясь со всем этим весь день. Обещание спасения. Тяжесть истребления. Светлый ангел на одном плече, ухмыляющийся дьявол на другом, заглушающие гимны хора в Cathédrale de Lumière, пока Диор начинала свой путь по проходу.

Марин лгала нам. Лгала Диор. Прочитав в нашем уме сказание о мертводне в ту первую ночь в Дун-Мэргенне и сочетав его с пророчеством Эсаны, так что одно сплелось с другим. Смерть дней. Почерневшая завеса. Извратив желание Диор вернуть солнце, направив его на путь, что покончит с этим миром. И мы ей помогли.

Ты сказала ей это? Верующей ты её сделала?

Сделали, Мать. Нужно лишь, чтобы ты указала ей путь.

То был чернейший обман. Но и я была лгуньей. И мы знали, отчего она это сделала.

Высшее благо…

Выбор, что стоял пред нами, был ужасен, и я признаю — мы видели страшный смысл в замысле Иллии. Те смертные, что прожили жизни во благочестии, будут вознесены в День Суда и усажены по правую руку Отца. Лишь те, кто жил во грехе, будут наказаны, а что нам до грешников — нам, что охотились на них всякую ночь нашей не-жизни? Не были ли мы уже карой Божьей, явленной на этой земле?

Не было ли это Его волей, а я — чудовищем, каким сделала меня Его воля?

О Господь Любви, о Боже Крови,

о Царь Волка и Агнца,

да будет воля Твоя,

да грядёт суд Твой,

равно над благословенным и проклятым…

Умереть для нас значило сгореть, мы знали это доподлинно, и всегда я страшилась тех языков пламени. Но голос во мне нашёптывал теперь, всё громче, по мере того как тянулся день. Пока читались Заветы и обменивались обручальными кольцами. Пока произносились обеты любить, и чтить, и повиноваться, пока пелись последние гимны, пока счастливый муж и усталая жена выходили на изборождённый бурей свет под обожание целой империи. И наконец тот вопрос был всем, что я могла слышать.

Если лишь угроза кары вела меня к добру, как могло оно быть добром?

Послушание под обманом. Верность под порабощением. Любовь под страхом.

Как могло это быть свято?

Стук раздался в нашу дверь, стряхнув меня с чернейших мыслей. Я не знала, сколько прошло времени, но чувствовала, что ночь близится теперь, хлад вползал всё глубже в эту тень, не помеха гулякам, которых мы слышали снаружи.

— Селин? — позвала Марин. — Пора.

Мы ответили, достаточно громко, чтобы заглушить дрожь в нашем голосе.

— Иду, Мать.

Мы оделись быстро — свежие наряды, сшитые императорскими швеями в честь этого счастливого дня. Новая маска из бледного фарфора, глаза обведены чёрным, и улыбка, тёплая и искренняя, нарисованная свежим красным. Новый камзол тёмного цвета сердечной крови, золотое шитьё и пуговицы, сияющие в умирающем свете. Рубаха белого шёлка, хрусткие чёрные бриджи и сапоги до колен, начищенные до блеска столь яркого, что мы могли бы увидеть в них своё отражение. Но, натягивая их на обтянутые чулком пальцы, мы увидели его лицо.

Зло мы творим, заверил меня Вулфрик. Дабы злом не стать.

Мы шли бок о бок, Мать и я, — вместе, но не одни. Воздух был густ, солдатня настороже после нападения моего брата минувшим вечером. Рука Марин зажила, но страшные ожоги на её горле скрывал лишь монашеский плат. И нас обступал наш вечно бдительный отряд инквизиторов.

Всё во мне было на грани, и я молилась на ходу. Шепча про себя Обет и тянясь к руке Марин, чтобы устоять. Хоть Мать и могла чуять моё смятение, думаю, она чувствовала его тоже. Церемония свершилась, Грааль обвенчана со своим Принцем, и конец